Достигнув полного расцвета и принесши на практике богатые плоды, сословная организация адвокатуры была 2 сентября 1790 года уничтожена учредительным собранием. "Законоведы", гласила десятая статья декрета: "раньше называвшиеся адвокатами, не должны составлять ни сословия, ни корпорации, ни носить особой одежды при исполнении своих обязанностей". Принятие такой меры объясняется, с одной стороны, коренной реорганизацией судоустройства, предпринятой учредительным собранием, а с другой стороны, тем, что оно смешало адвокатское сословие с многочисленными ремесленными и промышленными корпорациями и цехами. Уничтожая их, в видах свободного развития ремесел и торговли, оно сочло нужным поступить точно таким же образом и с адвокатурой. "Тяжущиеся", говорится в проекте по переустройству судебной части: "будут иметь право вести свои дела лично, если найдут это удобным, а для того, чтобы адвокатура пользовалась необходимой для нее свободой, адвокаты перестанут составлять корпорацию или сословие, и каждый гражданин, прошедший курс наук и выдержавший требуемый для занятия адвокатурой экзамен, должен будет давать отчет в своем поведении только закону"*(455). Такова была цель декрета 2 сентября. Когда проект декрета был внесен на рассмотрение учредительного собрания, никто из присутствующих там адвокатов не возвысил голоса против рокового предложения. Говорил и говорил горячо и умно один только человек, от которого, судя по его последующей деятельности, никак нельзя было ожидать такого отношения к адвокатуре. Это был Робеспьер. "Одна эта профессия", говорил он: "ускользнула от фискальных законов и от абсолютной власти монарха. Вполне допуская, что даже она не была изъята от злоупотреблений, которые всегда будут сокрушать народы, не живущие под свободным режимом, я принужден, по крайней мере, признать, что адвокатура, по-видимому, носила в себе последние следы свободы, изгнанной из остальной части общества; только в ней сохранилось еще мужество истины, которое осмеливалось провозглашать права слабой жертвы против могущественного угнетателя ее. Вы не увидите больше в святилище правосудия этих людей, восприимчивых и способных воспламеняться интересами несчастных, а потому достойных защищать их; эти люди, бесстрашные и красноречивые, опора невинности и бич преступления, будут устрашены слабостью, посредственностью, несправедливостью и вероломством. Они отступят, и вы увидите на их месте грубых законников, равнодушных к своим обязанностям и побуждаемых к благородному занятию только низким расчетом. Вы извращаете, вы унижаете деятельность, драгоценную для человечества, необходимую для духовного прогресса общества; вы закрываете эту школу гражданских добродетелей, где таланты и доблесть научались, защищая дела граждан перед судом, в один прекрасный день выступать в защиту интересов народа перед законодателями". Пророчество Робеспьера вскоре сбылось. В адвокатуру нахлынула масса людей бездарных и безнравственных, получивших право вести дела наравне с "официальными защитниками" (defenseurs officieux), как стали называть адвокатов; суды переполнились лицами сомнительной репутации, но удовлетворявшими формальным требованиям для поступления в "официальные защитники". Напрасно прежние адвокаты пытались противостоять наплыву этих хищных дельцов, напрасно спешили сплотиться и образовали даже "общество законоведов": поток был слишком стремителен и широк, чтобы его можно было сдержать такими средствами.
Ошибка учредительного собрания была вскоре сознана, но политические обстоятельства и отсутствие твердой правительственной власти помешали немедленному восстановлению прежней организации адвокатуры. Тем не менее не прошло и двенадцати лет, как появились первые признаки возобновления сословного устройства. В 1802 г. адвокатам было предписано носить при отправлении своих обязанностей прежний костюм. В следующем году возобновлено ведение списка, а в 1810 и сословная организация, хотя, впрочем, в очень несовершенном и искаженном виде. Проект последнего закона, составленный под редакцией Трейляра (Treilhard), адвоката и бывшего члена учредительного собрания, приводил адвокатуру в то самое положение, в каком она была до революции. Но Наполеон не хотел допустить существования независимого и самоуправляющегося сословия. "Проект нелеп", писал он канцлеру: "он не оставляет никакого средства против адвокатов; они мятежники, виновники преступлений и измен; пока я буду носить шпагу, я не подпишу подобного декрета; я хочу, чтобы можно было отрезать язык всякому адвокату, который употребил бы его против правительства". При таком отношении императора к адвокатуре нечего было и думать о сословном самоуправлении. Проект был изменен согласно с желаниями Наполеона и опубликован в 1810 г. Предисловие к декрету гласило следующее: "когда мы занимались организацией судебной части и мерами к упрочнению за нашими судами того высокого уважения, каким они должны пользоваться, одна профессия, деятельность которой оказывает могущественное влияние на отправление правосудия, обратила на себя наше внимание; по этой причине мы приказали законом 22 вентоза XII года восстановить адвокатский список, считая это одним из средств, наиболее способных удержать честность, деликатность, бескорыстие, любовь к истине и справедливости, просвещенное рвение относительно слабых и угнетенных, коренные основы профессии адвокатов. Восстановляя теперь правила этой спасительной дисциплины, которую они так дорожили в лучшие дни адвокатуры, следует в то же время обеспечить за магистратурой надзор, который ей естественным образом принадлежит над профессией, имеющей такое близкое отношение к ней: таким образом, мы обеспечим свободу и благородство адвокатской профессии, поставив границы, которые должны отделять ее от своеволия и ослушания". Эти границы, однако, оказались настолько узкими, что обещанное "обеспечение свободы" осталось на бумаге. Новый закон возобновил внешность прежней организации, букву ее, не коснувшись сущности и духа. С виду могло показаться, что адвокаты были поставлены в прежнее положение: они получили председателя, дисциплинарный совет, список, название сословия и т. п. Но это только с виду. На самом же деле сословие очутилось в полной подчиненности магистратуре. Сословие избирало кандидатов для образования дисциплинарного совета в двойном количестве против нужного. Из этих кандидатов генерал-прокурор назначал председателя и совет. Дисциплинарный совет мог делать предостережения, замечания и выговоры, запрещать практику и исключать из списка, но на все эти постановления допускалась апелляция в имперский суд, а при исключении из списка требовалось одобрение генерал-прокурора. В то же время министр юстиции собственной властью мог налагать любое из указанных взысканий. Ведение списка предоставлялось совету, но первоначальное его составление было поручено магистратуре. В тех округах, где число адвокатов не превышало 20, обязанности совета возлагались на суды. Таким образом, сословие было почти совсем лишено автономии, в которой именно и заключался основной принцип его организации. Само собой понятно, что адвокаты не могли быть довольны таким порядком вещей. Они протестовали, просили, отправляли депутации, представляли проекты,- но все было напрасно. Только в 1822 году, и то по совершенно иным соображениям, появился новый закон. Его издание было вызвано следующим происшествием. Генералпрокуроры, назначая дисциплинарный совет из выбранных сословием кандидатов, оказывали исключительное предпочтение одним и тем же лицам, которые по своим политическим убеждениям представлялись вполне благонадежными. На выборах 1822 года как раз случилось, что почти все "благонадежные" не попали в список кандидатов. Прокуратура возмутилась; было наряжено следствие, и во избежание подобных случаев немедленно издан новый закон.
"По древнему праву", говорит Давиель, проводя параллель между дореволюционными обычаями, декретом 1810 и ордоннансом 1822 г.: "сословие адвокатов существовало в виде корпорации; оно собиралось по свободному созыву председателя для обсуждения общих дел.
По декрету 1810 г., сословие собиралось только с дозволения генерал-прокурора для выбора кандидатов в председатели и в дисциплинарный совет; но, по крайней мере, в день выборов оно существовало, как сословие.
По ордоннансу 1822 г., сословие больше не существует; нет более никаких общих совещаний или решений; все сосредоточено в руках депутатов колонн.
По древнему праву, избрание председателя происходило в присутствии всего сословия; все старшие адвокаты имели право быть избираемыми. Депутаты колонн избирались сословием в общем собрании.
По декрету, сословие не избирало непосредственно; оно имело только право избирать кандидатов, из которых генерал-прокурор назначал председателя и членов совета; но единогласное избрание могло повлечь за собой назначение, согласное с общим желанием.
По ордоннансу, сословие более не имеет права назначать кандидатов; депутаты колонны не избираются целым сословием. Они будут избираться креатурами генералпрокуроров, и, благодаря комбинациям при расследовании на колонны, это первое влияние может повторяться постоянно при выборе председателя и составлении дисциплинарного совета.
По древнему праву, сословию всецело принадлежала дисциплинарная власть под его членами. Обвиненный адвокат мог всегда апеллировать к общему собранию, и если, будучи осужден своими коллегами, он обращался к парламенту, то его жалоба рассматривалась в публичном заседании парламента.
По декрету, дисциплинарный совет постановлял решение в качестве первой инстанции. Обвиненный адвокат мог апеллировать к королевскому суду; генерал-прокурор не имел этого права.
По ордонансу, решения дисциплинарного совета подлежат апелляции со стороны генерал-прокурора во всех случаях, и если он не апеллирует, то суд может ex officio, по апелляции адвоката, усилить наказание, назначенное советом. Королевские суды рассматривают апелляцию при закрытых дверях.
По древнему праву, адвокат, которого низший суд приговорил к временному прекращению практики или к исключению из списка, мог всегда апеллировать к парламенту.
По декрету, адвокат, приговоренный низшим судом к дисциплинарному взысканию, тоже мог апеллировать к королевскому суду.
По ордонансу, суд первой инстанции может окончательно и безапелляционно запретить адвокату практику и исключить его из списка.
По древнему праву, достаточно было иметь университетский диплом и принять присягу, чтобы получить право вести дела.
По декрету, действовало то же правило.
По ордоннансу, стажер, не имеющий 22 лет, может вести дела только после четырех лет ожидания и по получении свидетельства от 2 членов его колонны. Стажер не может ни в каком случае выступать перед королевским судом.
По древнему праву, адвокат мог свободно принимать или не принимать дела.
По декрету, суд мог назначать на защиту, но не под страхом наказания.
По ордоннансу, адвокат, назначенный судом, не может
отказываться под страхом дисциплинарного наказания.
По древнему праву, адвокат мог отправлять свою профессию повсюду.
По декрету, адвокат, состоящий при каком-нибудь королевском суде, не мог вести дел вне округа этого суда без позволения министра юстиции. Такое же позволение было необходимо для адвоката при суде первой инстанции, желающего выступить перед королевским судом.
По ордонансу, адвокату, состоящему при королевском суде и желающему выступить все округа этого суда, необходимо свидетельство от дисциплинарного совета, дозволение первого президента и утверждение министра. Адвокат при суде первой инстанции ни в каком случае не может выступать перед королевским судом.
Из этих общих сопоставлений можно сразу усмотреть, как сдержал министр великолепные обещания своего доклада, и что приобрело сословие, освободясь от декрета 1810 года. Древние льготы, искаженные декретом, не были нам возвращены, а те, которые он оставил нетронутыми, были уничтожены или ограничены. Никогда, быть может, не было более резкого контраста, чем контраст между лицемерным предисловием и действительными постановлениями ордоннанса 1822 г., так что этот доклад является живейшей критикой самого указа и лучшим оправдательным документом, какой можно было бы представить, требуя реформы самого постановления".
В 1828 г. адвокаты сделали более прямое нападение на ордоннанс 1822 года. Они обратились к министру (Portalis) с петицией от имени 123 человек, в которой просили принять во внимание четыре основные пункта:
"1) Непосредственное избрание совета. Эта просьба, по-видимому, не должна возбуждать никакого затруднения. Самому сословию принадлежит право определять свою внутреннюю дисциплину и выражать свои желания посредством избрания; только избрание может дать необходимую санкцию этой власти, власти чисто моральной, власти убеждения; это способ, принятый для образования советов во всех обществах; адвокаты кассационного суда, поверенные, нотариусы избирают себе советы; даже булочники и... извозчики избирают своих синдиков и депутатов. Должны ли одни только адвокаты, права которых на независимость так высоко прославлял один министр, стоят вне общего права? Должны ли только они быть лишены в вопросах дисциплины своего естественного суда?
2) Право вести дела вне данного округа; это право не только в интересах адвокатов,- оно, главным образом, в интересах граждан, которым законы должны предоставлять свободную защиту, не полагая ей никаких препятствий. К чему умножать эти стеснения? К чему лишать клиента того патрона, которого избирает его доверие, если, преследуемый страшными и влиятельными противниками, он должен найти в своем защитнике не только обыкновенную твердость, но и величие характера; если окружающие его адвокаты не обладают такими талантами, какие нужны для его дела; если, боясь, что защита не будет равносильна там, где господствует один только талант, он желает отыскать в другом месте соответствующий противовес; если обширная известность или интимная дружба обусловливают его доверие, если, наконец, посаженный на скамью подсудимых, он видит, что его жизнь зависит, быть может, от выбора, который он сделал,- по какому же праву вы ему откажете в защитнике, которого он желает, в помощи, которую он призывает? По какому праву вы станете между ним и его судьями и произвольно стесните гарантии защиты? По отношению к адвокату право, которого мы требуем, есть право каждой свободной профессии. Чиновник прикован к своему округу; там граница его деятельности, его звания и его власти: врач, артист, литератор, адвокат - применяют свои таланты свободно везде, где такое применение требуется.
3) Отмена излишних постановлений, которые дают право апелляции прокуратуре в дисциплинарных вопросах, уничтожают публичность и дозволяют увеличение наказания даже при отсутствии всякой апелляции со стороны прокуратуры... Дисциплинарная власть сословия учреждена только в интересах его чистоты, его достоинства, поэтому, давать ему других судей в этом отношении - значит оскорблять его и оскорблять незаслуженно.
4) Уничтожение обидных ограничений, относящихся к стажерам и заключающихся в 34 ст. ордоннанса. Стажеры суть адвокаты; они занимаются профессией под надзором старших адвокатов. Их можно видеть всегда ревностно и беспрестанно отдающимися бесплатной защите бедных и обвиняемых. Для чего же унижать их излишними мерами предосторожности, которых не было в декрете 1810 и которые не вызваны никаким злоупотреблением?"
Но эта просьба не привела ни к чему. Министр ответил, что он приказал приготовить себе доклад по этому вопросу, но тем дело и кончилось. Только в 1830 году, при новом правительстве, появился, благодаря настояниям нескольких адвокатов, занимавшим высшие государственные должности, "предварительный" закон, который, обещая в будущем полную организацию адвокатского сословия, коснулся пока трех основных вопросов. Во-первых, избрание совета он предоставил общему собранию сословия по относительному большинству голосов; во-вторых, то же общее собрание должно было избирать председателя абсолютным большинством голосов, и в-третьих, адвокаты, занесенные в список, имели право выступать пред всеми судами без особого разрешения.
Чтобы оказать содействие правительству для скорейшего издания полного закона, совет парижских адвокатов избрал комиссию из 8 членов для выработки проекта устава. Проект был составлен Дювержье и Молло, принят комиссией, внесен в совет и после одобрения его сообщен министру юстиции. Но политические обстоятельства и частная смена министров помешали осуществлению заветной мечты адвокатов, и этот проект по настоящее время является не более, как pium desiderium сословия.
5. Деятельность и общественное положение
адвокатуры со времен революции
Политические процессы революционного периода и времен консульства дали адвокатуре возможность проявить благороднейшие черты своей деятельности. Ввиду чрезвычайной должности и большого интереса некоторых процессов, мы поговорим о них несколько подробнее. К числу их должны быть, прежде всего, отнесены процессы Людовика XVI и Марии Антуанеты. Людовик XVI избрал себе защитниками Таржэ (Target) и Троншэ (Tronchet). Первый отказался под предлогом старости и болезни, но на самом деле по недостатку мужества. Однако обвинять его за это едва ли можно. "Легко нам, спокойным зрителям тех событий", говорит Годри: "осуждать слабость, не принимая в расчет господствовавшего тогда ужаса. Защитник сверженного короля должен был обладать не простым мужеством, а героизмом, готовностью пожертвовать своей жизнью.
Беррье рассказывает в своих "Воспоминаниях" следующий факт: "Тронсон Дюкудрэ (Tronson Ducoudray), один из нас (адвокатов), счел нужным собрать нас у себя на обед, чтобы удостовериться в нашем образе мыслей, после странного отказа Таржэ. Главными гостями были: Дулакруа-Флэнвиль (Delacroix-Flainville), Белляр (Bellart), Боннэ (Bonnet), Шаво-Делагард (Chaveau-Delagarde), Бюро-дю-Коломбье (Bureau du Colombier), Битузэ-де-Линьяр (Bitouzet de Linieres), Блак (Blaque) и я. Имена остальных изгладились из моей памяти. Обсудив дело, мы согласились образовать союз с тем, что если бы выбор монарха падет на одного из нас, остальные сопровождали его в качестве советников. Было, далее, решено, что каждый оратор начнет свою речь следующими словами: "я приношу конвенту истину и свою голову. Он может располагать моей жизнью, когда выслушает мои слова". Беррье и его товарищи думали и, как мы увидим, не без основания, что принимать защиту Людовика XVI значило рисковать своей головой. Тем не менее они приняли бы ее, если бы она была им предложена. Мало того, адвокат Гюо (Huot) сам предложил конвенту защищать Людовика, но его предложение отклонили, говоря, что король должен лично избрать себе защитника. Другой адвокат Пишуа (Pichois) напечатал юридический мемуар в защиту обвиненного монарха, в котором в резких выражениях порицал действия учредительного собрания. "Это было", замечает Годри: "превосходным средством подвергнуть себя смерти, а не избавить от нее короля". Наконец, семидесятилетний Малесерб (Malecherbes), бывший в молодости адвокатом, написал членам конвента из деревни, где он проводил остаток своей жизни, следующее письмо: "я не знаю, дает ли конвент Людовику XVI защитника и представить ему выбор такового. В последнем случае я желал бы, чтобы Людовик XVI знал, что если он изберет меня, я готов исполнить свой долг. Я не прошу вас извещать о моем предложении конвент, так как я вовсе не считаю себя лицом достаточно важным для того, чтобы он занимался мной. Но я был дважды призываем на совет к тому, кто был моим повелителем в то время, когда все домогались этой чести, и я должен оказать ему такую же услугу теперь, когда она стала в глазах многих опасной. Если бы я знал другой способ известить его о моем намерении, я не взял бы на себя смелости обращаться к вам".
Малесерб был избран королем и приступил к подготовке защиты вместе с Троншэ. 17 декабря 1793 г. они обратились в конвент с просьбой прибавить еще одного защитника и сообщили, что король избрал де-Сеза (de Seze). Конвент исполнил их желание. Только восемь дней оставалось еще до заседания. Произнесение речи на суде было поручено де-Сезу. Днем он собирал вместе с товарищами материалы для защиты, а по ночам писал речь. Впоследствии он сам говорил о ней: "она носит на себе следы крайней поспешности, с какой я принужден был составлять ее, но я исполнил свою священную обязанность и имел в виду только свое признание, а не свои силы". 26 декабря де-Сез произнес свою речь перед конвентом. Она была скреплена подписями Людовика, де-Сеза, Малесерба и Троншэ. В первой части речи де-Сез установлял неподсудность дела конвенту. "Если", говорил он: "вы отнимаете у Людовика XVI неприкосновенность короля, то вы должны, по крайней мере, признать за ним права гражданина... Но если вы хотите судить Людовика, как гражданина, то я вас спрошу, где же те охранительные формы, требовать которых имеет право каждый гражданин?" Первая часть заканчивалась следующими словами "Граждане, я буду говорить вам с вольностью свободного человека: я ищу среди вас судей и вижу одних обвинителей. Вы хотите произнести приговор над Людовиком, и вы сами его обвиняете! Вы хотите произнести приговор, и вы уже высказали свое желание! Вы хотите произнести приговор, а ваши мнения известны всей Европе! Значит, Людовик будет единственным французом, для которого не существует никакого закона, никакой формы производства; он не будет иметь ни прав гражданина, ни привилегий короля; он не воспользуется ни своим прежним положением, ни новым. Какая странная и непонятная судьба!" Затем, перейдя к фактической части обвинения и опровергнув его по всем пунктам, де-Сез закончил свою речь таким образом: "Французы! революция, возродившая вас, развила великие добродетели; но опасайтесь, чтобы она не ослабила в ваших душах чувство гуманности... Послушайте, что скажет история: Людовик взошел на престол двадцати лет; он дал на престоле пример нравственности; но не принес никакой преступной слабости, никакой развращенной страсти. Он был бережлив, справедлив, строг; он всегда оказывался верным другом народа. Народ желал уничтожения пагубного налога, который тяготел над ним, он его уничтожил: он начал с того, что прекратить его в своих доменах; народ требовал реформ в уголовном законодательстве для смягчения участи обвиняемых,- он произвел реформы; народ хотел, чтобы милльоны французов, которых строгость наших обычаев лишала до того времени прав, принадлежащих гражданам, приобрели или возвратили себе эти права,- он им предоставил их своими законами; народ желал свободы, он даровал ее. Он даже определил желания народа своими жертвами, и однако теперь во имя этого самого народа требуют... Граждане, я не оканчиваю... я останавливаюсь перед историей. Вспомните, что ей предстоит суд над вашим судом, и что ее голос будет голосом всех веков!" Когда он выходил из залы, Людовик бросился ему на шею и, обнимая его,сказал: "Мой бедный Десез!" Это было единственной и величайшей наградой, какую получал отважный де-Сез за свою блестящую защиту и за ту опасность, которой он подверг себя. А опасность была немалая: как известно, престарелый Малесерб вскоре погиб на эшафоте, а Троншэ и сам де-Сез были обязаны своим спасением только бегству. Смертный приговор Людовику XVI был принял большинством всего пяти голосов. Но напрасно все три защитника ввиду такого незначительного большинства просили дозволять апелляцию к народу,- конвент остался непреклонен, и Людовик погиб на эшафоте жертвой политического и юридического убийства.
В том же году состоялся суд над несчастной Марией Антуанетой. Для защиты ее были назначены два адвоката: Шаво-Делагард и Тронсон-Дюкудре. К сожалению, от их речей не сохранилось ни одного отрывка. Но что они говорили свободно и мужественно, видно уже из того обстоятельства, что Шаво-Делагард едва не поплатился жизнью за свою речь. После заседания он был заключен в тюрьму и получил свободу только по особому декрету. Через несколько времени он снова был схвачен, и в обвинительном акте было сказано: "пора, чтобы защитник вдовы Канета сложил свою голову на том же эшафоте". Но смерть Робеспьера спасла его от неминуемой гибели. Вслед за процессами Людовика XVI и Марии-Антуанеты. следует целый ряд других интересных процессов. Шарлотту Кордэ, убившую Марата в сознавшуюся в своем преступлении, защищал тот же Шаво-Делагард. Когда суд вынес ей смертный приговор, она обратилась к своему адвокату и сказала: "вы меня защищали деликатно и благородно; это был единственный подходящий для меня способ. Я благодарю вас за него; он возбудил во мне уважение к вам, которое я хочу доказать на деле. Эти господа объявили мне, что мое имущество конфисковано; я должна кое-что в темнице: я вам поручаю уплатить этот долг". "Мы не думаем",замечает Годри, приводя эти слова: "чтобы было что-либо более возвышенное в древности".
Мадам Елизабет (Elisabethe), приближенная Марии Антуанеты имела защитником тоже Шаво-Делагарда. "Обвиняемая", говорил на суде адвокат: "была предана королеве; она ее любила: она была ей верна в опасностях, как другие верны в дни счастья. Дружба, верность, мужество, эти ли деяния, достойные смерти?"
Свирепый Дюма, который председательствовал, прервал его с бешенством, упрекая в том, что он дерзает говорить о мнимых добродетелях обвиняемой и таким образом развращает общественную нравственность.
Самым большим процессом во времена консульства был процесс о покушении на жизнь Наполеона. 47 человек привлекались к суду. Между ними был Кадудаль (Cadoudal), братья Арман (Armand), Полиньяк (Jules de Poliniac), маркиз де-Ривьер (de Riviere) и генерал Моро (Moreau). В числе защитников были знаменитые адвокаты Белляр (Bellart), Биллекок (Billecoq) и Боннэ (Bonnet). Наибольшее внимание возбудила блестящая защита Шарлем Бониэ известного генерала Моро. Боннэ говорил целых шесть часов с перерывом в один час. Он начал свою речь следующим образом: "И так, генерал Моро в оковах! Самыми большими и славными заслугами, самыми блестящими победами, самыми важными завоеваниями, спасением многих армий - нельзя, без сомнения, приобрести гнусного права губить свою родину внутренним междоусобием: мы далеки от системы столь ужасного зачета; но эти подвиги, эти завоевания, это геройское и безграничное самоотвержение, столько доблести, так много побед, столько благоприятных обстоятельств, двадцать пять лет честности, будет ли все это потеряно для оправдания знаменитого подсудимого? Нет, господа, разум, справедливость и чувство осуждают систему, внушаемую неразумием и неблагодарностью. Эти спасительные воспоминания, которые витают над подсудимым, еще не суть оправдания, но они являются более чем вероятным предзнаменованием их".
Председатель комиссии, исполнявшей роль суда, часто останавливал защитника, несмотря на умеренность его речи. Когда после одной остановки генерал-прокурор вставил со своей стороны замечание и назвал Моро изменником, Боннэ ответил следующей замечательной тирадой: "Господин генерал-прокурор, позвольте мне сказать вам, что генерал Моро достаточно хорошо доказал, изменник ли он; никто из нас не представил на этот счет более возвышенных доказательств. Ни вы, ни я, г. генералпрокурор, не руководили планами кампаний IV и V года республики; ни вы, ни я не побеждали в стольких битвах врагов нашей страны; ни вы, ни я не разрушили победами заговора Пишегрю; ни вы, ни я ни уничтожили тех, которые хотели сражаться с нашим отечеством и предавать его; ни вы, ни я не совершали изумительных отступлений из Германии и Италии и не спасли трех армий: ни вы, ни я не уплатили столь щедро нашему отечеству своими действиями и победами долга любви и преданности". Благодаря защите Боннэ, генерал Моро спасся от смерти и был приговорен только к двухлетнему заточению, которого он избежал, немедленно уехав в Америку. Наполеон был страшно рассержен на Боннэ за его речь и на Белляра за мемуар, написанный им в защиту Моро; он хотел их арестовать и сослать, и только благодаря вмешательству канцлера и префекта полиции дело ограничилось одним выговором. Если в последующее время и не было столь важных процессов, как только что указанные, тем не менее адвокатам не раз представлялась возможность выказывать свое мужество при отправлении профессии. Достаточно будет указать на защиту маршала Нея Дюрэном старшим, Беррье и Деларуа-Флэнвиллем, на процессы генералов Камбронна и Дебелла, которым защищал Беррье младший, и на большой политический процесс о заговоре 1820 г., в котором выступали Дюпэн младший, Геннекэн (Hennequin), Одилон Барро (Odilon Barrot) и другие выдающиеся адвокаты, на дело маршала Базена, которого защищал Лашо, на многочисленные политические процессы, в которых выступал Жюль Фавр и т. п.)*(521).
Говоря о замечательных процессах, мы вместе с тем назвали целый ряд выдающихся адвокатов XIX века. Мы уже упомянули о Боннэ, Биллекоке, Белляре ДелакруаФлэнвилле, двух Беррье, двух Дюпенах, Одилоне Барро, Геннекэне, Лашо, Жюле Фавре. К этому списку следует еще прибавить имена Деламалля (Delamalle), Бервиля, Найе (Paillet), Гамбетта ше-Дест Анжа (Chaix-D'est-Ange), Лиувилля и Молло.
Связь между адвокатурой и магистратурой, порвавшаяся в конце XVII века, снова восстановилась в XIX веке. Уже во времена революции и первой империи некоторые адвокаты занимали видные места в магистратуре. С течением времени число магистратов, вышедших из рядов адвокатуры, увеличивалось все больше и больше. Просматривая биографии замечательных адвокатов XIX в., мы видим, что почти все они в конце своей карьеры достигали высших государственных должностей. Можно назвать всего несколько из них, которые не покидали до самой смерти занятия своей профессией, как например Пайе (Paillet) или Лиувилль. Все остальные становились членами и президентами высших судов или переходили в прокуратуру. Некоторые были министрами (Мартиньяк, Ленэ, Делангл, Барош, Фавр, Гамбетта и др., а в настоящее время Флокэ) и даже, с тех пор, как Франция стала республикой, президентами ее Тьер, Греви. Таким образом, общественное положение адвокатов во Франции так же высоко в наше время, как было раньше. Даже можно сказать, что в настоящее время, при свободном парламентарном режиме для них открылось еще более обширное и почетное поприще деятельности, чем в эпоху просвещенного деспотизма.